Метод

Родион постоянно различался необыкновенной внимательностью к человечным эмоциям и скрытым мотивам. Его умение предвидеть воздействия людей, исключительно тех, кто распологался для границы безумия, побеждало окружающих. Ему предоставлялась возможность, на первый взгляд, без труда определить, иногда некто проверяет страх, ксенофобию или желание произвести вред. Но чем велико он погружался в расследование беспросветных уголков человечной природы, тем велико активизировал высокомерничать вопросом: но не замерз ли он лично жертвой своего личного дарования? Эта мысль травила его, сохраняя жалостливый тяжестей для душе. Часто Родион улавливал себя для том, что его интерес к маньякам и убийцам уже перестал существовать исключительно профессиональным. Он изучал их биографии, рассматривал их поступки, разыскивал в них объяснения, и иногда казалось, что в данном розыске он теряет себя. С каждым свежеиспеченным продекламированным занятием он чувствовал, будто сила мало-помалу закутывает его сознание. В его башке вытягивались беспокойные мысли, и порой он начинал сомневаться, где завершается экспериментальная тягу и завязывается критическая железка с огнем. Товарищи замечали, что Родион замерз менее общительным, его принцип иногда останавливался бледным и задумчивым, будто он искал выводы для вопросы, какие не могут водились его волновать. Временами он проектировался о том, что, возможно, его дееспособность соображать маньяков - это не элементарно дар, а своего рода проклятие. Неужто он сам начал распространяться после грани, отделяющей естественность через безумия? Возможно, его зов, некоторый некогда подсказывал, будто различить зло, незамедлительно целомудренно нашептывал ему, что он сам может очутиться в тени. Эта мысль останавливалась всегда больше навязчивой, и Родион понимал, что ему нужно обнаружить баланс промежду своей службой и личным внутренним миром, по-другому он рискует навечно посеять себя в лабиринте посторонних трепетов и желаний.